browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Галина Воловник, Артем Корсун: Рождение и детство героя

Posted by on Январь 28, 2018

К этой части относится целый ряд эпизодов, которые весьма вариативны в оригинальных сказках и мифах, вариативность эта зависит и от культурных кругов, в которых сформировались те или иные конкретные сказки. Мы будем рассматривать в том порядке, который кажется более логичным, хотя полная реконструкция представляется затруднительной.
Чудесное рождение героя напрямую связано с чудесным зачатием и сам факт чудесного зачатия является основанием предполагать, что у героя чудесными будут и другие обстоятельства жизни и прежде всего обстоятельства рождения. И в силу этого рождения герой наделён нечеловеческими качествами и свойствами, которые должны проявляться с рождения, хотя возможно их проявление и до рождения героя, таков, например, миф о Эйсаве и Якове, боровшихся ещё в утробе своей матери. Чудесные обстоятельства рождения героя могут связаны не только с самим героем, но и с его матерью.
И тут хочется привести пример с тем как, согласно народным и окололитературным легендам Жанна д’Альбрэ рожала Генриха IV. Несмотря на их вторичность, они интересны именно тем, что Генриха IV многие считают последним человеком на французском троне, о котором можно было бы сказать, что он был истинным королём, и в его биографии собралось много легендарных событий, т.е. таких событий, которые мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть, но которые достаточно хорошо демонстрируют слой народных представлений, связанных с истинным королём. Нам не важно, был ли Генрих IV истинным королём и происходили ли с ним эти события, нам важно, что эти народное сознание приписывало их ему. Даже чудесное вознесение Наполеона из самых низов общества не воспринималось окружающими как явление истинного короля, прежде всего потому что век Наполеона был уже просвещённым и митема истинного короля уже считалась суеверием. Люди его времени подходили к идее королевской / императорской власти уже намного более рационально, а, значит, правление Наполеона порождало меньше мифов и легенд, чем эпоха Генриха, когда люди ещё верили в мистические чудеса. Поскольку Генрих IV правил в переходное время между суевериями и рационализмом, поэтому митема чудесного рождения уже претерпела рационализации и выглядит не как миф, а как легенда, которая теоретически могла произойти, во всяком случае в ней есть внутренняя вполне логичная мотивация поступков и действий её персонажей.
Итак, отец Жанны мечтал о наследнике Наварры мужского пола, а поскольку у него получились две девочки, то он очень образовался беременности Жанны и поставил перед ней условие, что завещает ей всё своё состояние, если она всё время родов будет распевать весёлые и пошлые песни, а если же она родит ребёнка как обычные женщины – в боли и муках, то, соответственно она ничего не получит. Вот так бабло победило зло и Жанна выполнила условие отца и в течении всех родов распевала песни и получила то, что она хотела. Здесь есть чёткий мотив деда – он хотел чудесного внука, который родился бы необычным способом. В этом есть и определённая рациональная основа (желание деда Генриха) и рудименты представлений об истинном короле, который должен родиться необычным способом, хотя повинно в этом уже не провидение, а чужая воля, воля деда, который хотел, чтобы его внук родился чудесным образом, чудесным в той мере, какая была допустима для этого уже становящегося рациональным века. Мы видим здесь деградацию мифологических элементов.
Поскольку речь идёт о родах, то сам процесс мифологизирован, но подтверждения обстоятельств родов затруднительна. И тут нужно вспомнить миф о невинности Марии. Можно себе представить чувства Иосифа, мужа Марии, когда у той начались схватки, а он ничего не может с этим поделать, поскольку не мужское это дело, да и учили его Торе и тому, как правильно держать рубанок, а не тому, как помочь рожающей жене. И в этом смысле он не только не может определить девственна она или нет, но и не может ей помочь.
Мотив невинного зачатия есть и в зороастризме, где герой рождается от семени, которое в течении нескольких тысяч лет сохранялось в водах озера, в котором искупалась дева.
В контексте этого мотива неожиданным образом может сыграть то, что этот ребёнок от межвидового секса: мать отвели в лес, к родне, муж уже отчаялся сделать ей ребёнка и зачатие в отсутствие секса с мужем воспринималось как чудо. Неандертальские дети рождались более мелкими и лишь позднее догоняли и перегоняли в своём физическом развитии кроманьонцев. В случае, если неандерталец оплодотворял кроманьонку, получившийся метис мог пройти через родовые пути матери, не повредив остатки её девственной плевы. Так в медицинской практике случаи когда девственную плеву разрезали на вторых родах не так уж и редки: два случайных секса (да-да, два раза на Пурим J), оба раза приведшие к зачатию, при первых родах плод был маленьким и прошёл через родовые пути спокойно и самостоятельно, а второй плод был больше и, чтобы он нормально прошёл через родовые пути пришлось разрезать девственную плеву. К тому же (если говорить о посленеандертальских временах) чудесный ребёнок – рыжий, а рыжина относится к числу рецессивных признаков, следовательно, она может внезапно появиться у ребёнка черноволосых родителей. Достаточным условием необычного рождения может быть и рождение в необычном месте или необычным образом (например, стремительные роды). Необычное место (хлев) есть и в истории Иисуса, хотя в народном сознании, как мы можем видеть в композициях вертепа, превратился в пещеру и здесь рождение в пещере связывается с мотивом «Король под горой», что таким образом зацикливает сюжет вечного возвращения короля, который уходит в гору / пещеру и из неё же и (воз)рождается.
Очень важна ареальная атрибуция митем, в которые «одето» чудесное рождение героя: мы уже определились с тем, что герой во всех регионах герой рождается чудесным способом, но то какой именно образ рождения признан чудесным – зависит от того культурного круга, в котором бытует эта сказка и этот миф. Если мы берём мегалитический ареал, это рождение – из камня или на камне. Примером может быть и «Дали рожает на скале» из «Баллады о погибшем охотнике». Любопытно, что по тексту баллады телесного контакта между Дали и её отцом не было, поскольку их разделяла бурная горная река, он пролил своё семя на камень, но Дали рожает ребёнка на камне, на скале. При этом есть и рождения героя непосредственно из камня, так малоазийская мать богов Кибела родила Аттиса из камня. На Ближнем Востоке широко распространены мотивы вылепливания Адама из особой красной (адамаh) глины и египетский мотив вылепливания человека на гончарном круге богом Хнумом. Если сравнивать Адама и Охотника, то мы видим, что Адам также создан необычным образом, но иначе, нежели Охотник. В части случаев есть мотив падения героя с неба как метеорита, небесного камня. Так, в Нартиаде подчёркивается, что он упал с неба прямо в дымовое отверстие в дом. Этот мотив есть и у степных кочевников, как индоевропейских, так и у тюркских, у них небесный камень падает в дымовое отверстие юрты. В этномедицине народов Кавказа был распространён обычай, что в случае затяжных сложных родов, роженицу поднимали на крышу дома и заставляли рожать в дымовое отверстие, а снизу ребёнка должны были принимать родственники. Тут нам представляется важным, что упавший с неба герой описан как раскалённый, огненный, поскольку этот мотив находит параллели в других мифах, в которых огненные черты героя не объясняются контекстом этих мифов. Так в истории о рождении Моисея говорится, что после его рождения, от него исходил свет, подобным образом изображают и Иисуса во младенчестве, прежде всего в вертепе. Таким образом мы видим в нартовском падении героя как падении метеорита недостающий элемент, позволяющий объяснить сияние Моисея и Иисуса. В Нартиаде кузнец по просьбе новорожденного закаливает его, подобно тому как закаливают железо и в том числе и окунают в воду, что находит прямую аналогию с христианским обрядом крещения. В случае с Моисеем встречается и мотив пересечения вод / окунания. Если же рассматривать мифы о рождении и детстве Моисея в тех реалиях, которые им заданы, то они прекрасно укладываются в мотив подбрасывания младенца матерью в семью отца. В таком случае его мать должна была находиться на западном берегу Нила в некрополе, а его отцом должен быть сам фараон, при дворе которого Моисей впоследствии и будет воспитан.
Вскоре после рождения происходит первая инициация героя. И тут важно отметить, что инициация героя кардинально отличается от инициации обычных людей. Инициация после рождения, такая как обрезание, представляет собой смену естественного состояния тела – ребёнок рождается, а затем получает новую неприродную особенность. В обрезании была необходимость, поскольку препуций афразийских народов суженый и затрудняет выдвижение головки пениса. Если при инициации человека процесс от человеческого состояния к нечеловеческому, то с героем же происходит ситуация совершенно обратная: он рождается в нечеловеческом состоянии, он внешне отличается от обычных людей, а первая инициация направлена на то, чтобы придать ему более человеческий вид. Герой либо рождается нечеловеческой внешностью вне зависимости от того рождён он женщиной или сотворён, как например, Энкиду. Придание человеческого облика герою по своей сути противоположно обрезанию, как ритуалу проводимому над обычными детьми. Энкиду был настолько ужасен, космат, что ему для инициации предоставили женщину, жрицу богини Иштар по имени Шамхат. Они шесть дней и семь ночей занимались сексом и к вечеру седьмого дня Энкиду был настолько уставший, что решил вернуться в лес, к своим (опять-таки здесь он выступает как лесной человек), но звери его не принимают, он уже не их природы, у него уже человечий запах и повадки уже другие. Тогда Энкиду возвращается к Шамхат и та его оцивилизовывает, учит носить одежду, причёсывать и выглядеть как человек. То, что Энкиду – лесной человек это важно и для мотива лесных людей и для ассоциаций внутри семитского культурного круга и прежде всего в плане ассоциаций с Эйсавом, который первороден, но он рыжий и волосатый. Эйсав подобно Энкиду теряет первородство путём секса с местной женщиной. Одним из оснований, объясняющим нелюбовь Ривки к Эйсаву и любовь к Якову было именно то, что в Эйсаве рано пробудилась половая сила, он взял себе местную жену и стал жить не кочевым образом, как это предполагалось по завету отцов, а поселился в каменном доме, где у него родился первенец. Мотив потери первородства через секс, проиграется ещё раз и в мифе об Рувине (Реубене), возжелавшем Билху, служанку своей матери. И Энкиду и Эйсав и Рувим были рыжими и волосатыми.
При этом половая сила считается одним из важнейших атрибутов истинного короля и она приписывается и Генриху IV в народных и литературных легендах, он чуть ли не с 7 лет знал, что такое секс и занимался им со сверстницами. Истинный король – прежде всего носитель идеи плодородия и он обязан объезжать свои земли полюдьем и оплодотворять и землю и местных женщин, а половая слабость – основание для его убийства и/или замены. Наиболее яркий пример – Мухаммед, у которого всегда была эрекция и это для его современников было основанием считать, что на нём божественное провидение и что он не от мира сего.
Инициация может пойти таким путём, через предание герою более человеческих качеств, поскольку его облик уж слишком отличается от человеческого, либо же она может быть связана со вторым рождением, которое у нас ассоциируется прежде всего со словами Иисуса о «рождении свыше» и, которое понимается в рамках христианской теологии как сошествие святого духа в момент крещения. В момент крещения на небе появляется голубь, птица Иштар, которая говорит слова «сие есть мой сын возлюбленный», которые имеют совершенно чёткие аналогии с любовью Иштар к своему сыну Таммузу. Мифологичность этого сюжета подчёркивается ещё и тем, что Иоанн, находясь в темнице посылает своих учеников к Иисусу «ты ли тот, кому должно прийти или же нам следует ожидать следующего». Этот факт подразумевает, что явление голубя при крещении – результат позднейшей мифологической переработки сюжета.
Выше мы говорили о том, что неандертальские дети могли рождаться в плаценте и такое рождение хорошо укладывается в мотив «второго рождения» или «рождения свыше». Ребёнок вышел из родовых путей матери, но ещё не родился, он не может вдохнуть если сама мать или кто-то рядом с ней не прокусит плаценту. Если роды застали неандерталку вне стана, новорожденный может оставаться в тепле этой плаценты, как чудесной шкуре, пока его принесут в к огню, если, например, роды застали неандерталку вне пещеры. Может он быть в ней и дальше (например неделю), а просушенная, например, на костре, плацента могла служить и оберегом и той чудесной шкурой, которую в сказках натягивают на себя персонажи, пришедшие из иномирья, она подобно лягушачьей шкуре Царевны-Лягушки, хранится особым образом. Любопытно, что шкура шелки людей-тюленей, известных в кельтской мифологии выглядит весьма небольшой, её можно спрятать в укромном месте дома, хотя по логике мифа, она должна покрывать всё тело женщины-тюленя. Однако при этом, шелки вступают во временных брак с обычными людьми и способны рожать им детей, которые остаются с отцом, но не обладают материнской способностью превращаться в тюленей. Чтобы такой ребёнок мог родиться, и сам отец должен обладать неандертальской кровью, видимо зов крови и становится ключевой причиной, по которой шелки соединяются с героем.
Отметим и обряд пострижин, который предполагает, что у героя должна быть отметина на голове. И сила в волосах как у Шимшона, Авшалома, назиров и меровингов. Обычай назиров в том виде в каком он упомянут в Торе, он демонстрирует особый жреческий клан инкорпорированный в монотеизм довольно произвольно. Здесь же и все мотивы связанные с силой в волосах, вплоть до литературного Хоттабыча. Это момент перехода из младенчества в детство, поэтому ритуал напрямую связан с реинкарнационной памятью ребёнка. Ему предлагают на выбор несколько предметов, которые обладают некоей прогностической связью с его будущим – к чему потянется то и будет. Золото, крест, бутылка мальчику, зеркало девочке. Особенно в случае первенцев, вокруг этого много суеверий и ныне. Этот обычай находит в ритуале опознании далай-ламы как мошиаха поколения. Заимствование могло быть не через Индию, а напрямую через эпоху эллинизма. В тибетской религии есть много зороастрийского дуализма, который мы наблюдаем и в мессианском иудаизме Кумрана, того пуризма, который привёл к Иудейской войне и восстанию Бар-Кохбы. В это время идеи перемещались довольно легко от Средиземноморья до Гиндукуша, а арамит на этом ареале выполнял те же функции, что и койне в Восточном Средиземноморье. Графика фарси была построена на основе арамита. Поэтому возможно заимствование мошиаха поколения в образ далай-ламы. На это указывают и переселения душ Гилелей и Гамлиелей. Они демонстрируют ту же концепцию, но пересказанную несколько иначе. Далай-лама – один, он постоянно с народом и он постоянно переселяется напрямую, то в Иудее мудрецы была узкосемейной корпорацией поэтому души переселялись из деда во внука. Умирая далай-лама указывает местность и семью, в которой родится ребёнок, в которого он реинкарнирует[1]. Когда в этой семье рождается ребёнок его в достаточно юном возрасте, чтобы он мог помнить свою предыдущую жизнь, берут из семьи и испытывают. Перед ним выкладывают разные предметы, среди которых он должен найти свои предметы, которыми он пользовался в своём прошлом воплощении. Речь идёт не столько о культовых, а о повседневных предметах, уровня любимой чашки. Не парадной, а именно любимой. Представляется, что выбор предметов, входящий в пострижины, как инициацию, переводящую из младенчество в детство, является попыткой определить кто из предков, какая душа реинкарнировала в это тело и чего от этой души следует ожидать.
Кроме того инициационным моментом может считаться тот момент, когда герой впервые проявляет свои чудесные способности, то ли случайно, как Моисей, не расчитавший силы и убийший человека, то ли преднамерено, когда герой ещё во младенчестве избегает смерти в той критической ситуации, в которой обычные его сверстники гибнут. Этот вариант очень хорошо отражён у Ранка в «Мифе о рождении героя». Тот факт, что герой спасается от смерти или побеждает смерть в столь раннем возрасте, оказавшись в тех условиях, в каких любой другой человек умер бы, для верующих и для народного сознания в целом, уже является основанием считать его героем и чудесным ребёнком. В гностицизме появится особый образ Йелдабаота[2], как бога-ребёнка, сына Хаоса и Софии (мудрости), который затем окажет большое влияние на христианский образ бога-сына. У него львиная голова, змеиное тело и сияние исходящее от львиной головы. Львиный символизм может быть объяснён тем, что в гностическое время именно с новолунием (началом месяца Ава) в созвездии Льва воцарялся новый король. На его изображении на камне рядом с ним изображены полумесяц и звезда (Венера в гелиакальном положении), которые указывают на ритуал избрания царя-жреца на время великого 8-летнего года. Параллели с другими королями и царями, считавшихся сыновьями божеств местности, которой они правили позволяют прочитать его имя именно как бог-ребёнок (йелед бааль). Тут можно вспомнить Геракла, которому в детстве Гера подослала двух ядовитых змей, но змеи не укусили его. Две змеи – прямая отсылка к месопотамской иконографической традиции, в которой центральный герой одновременно побеждает двух накидывающихся на него чудовищ, транслированная через образ «богини со змеями». Эта инициация может связана не только с пограничными состояниями смерти, но и с проявлением других сверхчеловеческих свойств героя. Такой является и легенда об Иисусе поучающим мудрецов в Храме. Для Гермеса такой инициацией был эпизод, в котором он украл стадо красных быков и коров у Аполлона и спрятал в скале, теле той самой каменной богини, из которого герой на этом ареале и рождается, т.е. Гермес перенёс этих коров в то самое иномирье, из которого он же сам и пришёл. Гермес рождается прежде всего как герой пограничник, выполняющий функции Малаха га-Мавет (ангела смерти), переносящего души живых в иномирье, в этом качестве греки дали ему имя Психопомп. Мотив избегания смерти в детстве встречается как в мифах, так и в легендах и тут мы должны вспомнить легенду о чудесном спасении Сижибера IV, получившую популярность в связи с Приоратом Сиона и «San Graal, Sang real». Он был спасён и переправлен в укромное место. Вспоминаются и сказки и легенды о детях-бастардах. Этот мотив достаточно широко представлен и в сборнике английских баллад Чайлда и в немецкой сказке «Гензель и Гретель» (два летних праздника – Иоганн и Маргарита). Он получает особое значение в контексте лесных людей. Природа этих детей оказались настолько нечеловеческими, их неандертальские черты и свойства были сильны, что их были вынуждены вернуть в их неандертальский мир. В том мире они продолжают жить. Этот же мотив проявится и в цикле о Робин Гуде, в этом цикле интересно также и то, что robin – это ещё и птица-малиновка, опять-таки имеющая в мифах и сказках огненную природу, а сам Робин Гуд в более ранней части рассматривался как бастард графа Хантингтона. По логике сказки детей отводят в лес на зимнее солнцестояние. Увод детей в лес вызывает ассоциации с Дали, только эта история рассказывается зеркально: если Дали подбрасывает своего сына в человеческую семью, то здесь, наоборот, люди отводят к лесным людям своих детей. Также это хорошо рифмуется и с мотивом соломонаров, забирающих своих детей. При этом соломонары забирают семилетних мальчиков, а семилетние девочки их не интересуют, тогда как в украинском фольклоре есть мотив инициации магини, обозначаемой как «девочка-семилетка». Если чудесных мальчиков увели соломонары, то девочки, оставшиеся с матерями, проходят инициацию. Знаковым является и семилетний возраст детей в обоих случаях. Это может быть отголоском 19-летнего цикла, в рамках которого есть 12 простых лет и 7 тринадцатимесячных, известного, например, по кельтским легендам о Нуаду Среброруком. Любопытно, что числа 7 и 12 напоминают и о 7 двойных и 12 простых букв иврита в каббалистической традиции. Но, скорее всего это 8-летнего венерианского цикла. На первое лето приходят соломонары, по весне, в начале лета рождаются их дети, которым к началу следующего Великого Года чуть более 7 лет.
Следует остановиться на моменте получения божественного или чудесного покровителя как на получении второго рождения. Поскольку герой-пограничник, он соединяет в себе свойства и качества двух миров, то он должен получить божественного / чудесного покровителя вскоре после своего рождения. Тогда как в героической сказке он появляется уже в начале квеста. Но здесь он очень плохо монтируется. Во-первых, довольно странно, что у чудесного помощника внезапно появляется именно тот самый артефакт, который нужен герою или же артефакт с помощью, которого герой может его получить, поэтому у нас возникает ощущение, что герой и ранее ходил в иномирье, более того, героя сразу же после его рождения в нашем мире должны представить его родне, живущей в иномирье. Сказки про фею, которую не пригласили на крестины или к рождению ребёнка или представления ребёнка в иномирье. По таким мероприятиям ходят вампиры. Сила ритуала никак не связана с самим ритуалом. Его можно провести совершенно на ровном месте. Настоящие эльфы не используют заклинания. Человеку, обладающему магической силой вовсе не обязательно прибегать к ритуалу, разве что если уж совсем не хочется затрачивать свои собственные силы и возможности. Ритуал имеет значение для магглов. У ведьм и вампиров есть два главных ритуала (свадьба и похороны) на которые они ходят. Если на похоронах они хоть как-то боятся действовать, потому что боятся смерти, а на свадьбе они совершенно не сдерживаются. Но на свадьбах нужный посыл не приходит, а приходит то, что нажелали все пришедшие. Свадьба ещё и ритуал перехода, создающий портал в иномирье и в свадебный портал нужно посылать пожелания детей, счастья и т.п., а посылают всё подряд. Ритуальщик – самая низшая специализация мага и за ними забавно наблюдать. Гости пришедшие из иномирья через портал крестин и вообще родовой обрядности приходят для того, чтобы познакомиться со своей роднёй в нашем мире.
Если герой сталкивается с иномирьем только в процессе квеста, то довольно странно, что героя знают не только помощники героя, но и его противники. В иномирье знают о существовании героя знают чуть ли не с момента его рождения. В значительной части сказок главный антагонист приходит в наш мир из иномирья с тем, чтобы навредить этому конкретному герою. Получается, что героя вскоре после рождения должны отвести к лесной родне, которая должна признать его. В этом контексте в совершенно ином свете видится мотив приношения младенца в храм, как представления ребёнка в иномирье. В христианстве это было скопировано как крещение. Ребёнка приносят или приводят к жрецам и жрецы наш или человеческий. Жречество в этом смысле представляется как особая раса. Сюда же монтируются и распространённые в ряде культур представления о том, что первенцы посвящены богу. Такие представления характерны для культур, в которых добрачная невинность женщины является ценной и значимой в силу определённых мифоритуальных запретов и демографических причин. В этих культурах функции дефлорации девственниц в ритуале первой ночи берёт на себя жрец или царь-жрец. Поэтому достаточно высока вероятность того, что первенец окажется ребёнком жреческой крови от дефлорировавшего девственницу жреца или царя-жреца. Когда женщина приносит ребёнка в храм, жречество смотрит на ребёнка и определяет: наш / не наш. Несколько иным образом описана практика соломонаров, которые забирают своих детей. Отсюда и проблема с жертвоприношениями детей Молоху, которые сначала воспринимались как историческая реальность. Когда же археологи начали раскапывать финикийские города, оказалось, что следы детских жертвоприношений не слишком велики, а количество кремированных детей укладывается в высокие показатели детской смертности, характерные для медного – раннего железного веков, так что жертвоприношения Молоху могли быть ягвистской пропагандой, направленной на то, чтобы запугать возможных прозелитов: не ходите в соседний храм, там такие злые бесы, что заставляют приносить в жертву собственных детей. Сейчас этот вопрос остаётся дискуссионным. Эти первенцы, как носители особой крови и дети жрецов, могли быть инкорпорированы в число жрецов с ранних лет. Похожий обычай был жертвоприношения детей был и в Спарте. Новорожденных приносили перед лицо архонтов и те определяли родился обычный ребёнок или необычный. Необычных сбрасывали со скалы, но опять таки захоронения таких детей не обнаружены, хотя античную Грецию археологи перекопали в достаточной мере, лучше Греции копали только Ближний Восток. В спартанской версии очень хорошо монтируется мотив моря и сбрасывания со скалы, как повторного рождения. Уродливый или необычный ребёнок воспринимался как душа пришедшая из иномирья. Задача архонтов определить наличие особых признаков, указывающих на то, что это такая душа. С другой стороны, можно предполагать, что спартанские архонты могли и убивать таких детей опасаясь за собственную власть, поскольку Спарта была арийским миром и для пришельцев-ариев такие дети были опасны. Сбрасывание детей со скалы в море может быть мифопоэтическим аналогом отправки детей на прародину, за море. Уничтожением бастардов прежних королей по всей видимости было и полюдье, совершённое Екатериной Медичи и Карлом IX. Всех детей было положено крестить и в церковных книгах сохранялись записи о необычных детях, родившихся в их приходе. Екатерина опасалась того, что бастарды Генриха III или королей правивших ранее могут претендовать на престол, подобно Жанне д Арк, которая идеально соответствует образу бастарда короля. Похоже с той же целью и была организована Варфоломеевская ночь. В истории полюдья Екатерины есть ещё и очень странный эпизод с Нострадамусом. Вначале он очень загорелся встречей с королевой, а после встречи резко уехал к себе и очень вскоре умер при загадочных обстоятельствах. По всей видимости, Екатерина хотела добиться от Нострадамуса тех признаков, которые совершенно однозначно свидетельствовали о признаках мессии / истинного короля. В культурах, где добрачная сексуальность не подавляется искусственно, нет вопроса с первенцами, но есть категория женщин, которые не могут зачать ребёнка в течении нескольких лет семейной жизни, в таком случае они должны пойти к жрецу, в Западной Европе – к расположенным в лесу и / или на берегу мегалитам и совершить соответствующий ритуал с ним Бесплодные женщины или бесплодные пары должны были подойти к этому камню и совершить на нём половой акт или с мужем или со жрецом / священником. А перед тем три раза оббежать вокруг камня. Эти обычаи так распространены в Западной Европе, вплоть до того, что англичанки ещё в начале ХХ века верили, что если приехать в Лондон и обхватить колонны собора святого Павла, то можно излечиться от бесплодия. Есть совершенно смешная новость, что под каким-то супермаркетом в Англии под какой-то определённой кассой, зарыт мегалит, он действует не на весь супермаркет, а на именно эту кассу. Девушки садятся за эту кассу и очень быстро рожают детей. В Сахарне есть источники, туда ездят с разными болезнями и как правило – бесплодные женщины. А рядом – мужской монастырь поэтому ходят анекдоты о целебном источнике на территории мужского монастыря. Там есть мегалитический камень, который по сути повторяет бретонские мотивы.
В перелицованной и десакрализованной форме этот обычай сохранился на Ближнем Востоке: турки в раннем возрасте забирали мальчиков из их семей и воспитывали как янычар.
Также важен и характерный для Западной Африки мотив нагваля. Наиболее ярко нагвали и фетиши представлены в Африке. Ребёнка по достижению какого-то возраста после инициации отводят в лес и там он должен выбрать животное как личный тотем и личного покровителя, причём устанавливается непосредственная связь между этим животным и человеком, чаще всего таким нагвалем является не просто определённый вид животных, а конкретное животное, становится покровителем этого человека, такими нагвалями были лютоволки детей Старков, но лютоволки являются покровителями их клана, тогда как в идеале человек может выбрать своё животное-покровителя без привязки к роду, а в силу своих личностных характеристик. Покровитель может жить вместе с самим человеком или в лесу, но он должен приходить на выручку человеку в тяжёлых ситуациях, смерть нагваля может приводить и к смерти и того, кто выбрал это животное в качестве своего нагваля. В какой-то мере нагваль продолжается в вере в то, что у каждого человека есть собственный ангел-хранитель.
Здесь можно подвести промежуточные итоги. Герой волшебной сказки обладает чудесными нечеловеческими свойствами, он живёт на границе между нашим миром и иномирьем, в иномирье у него есть родня, которой он должен быть представлен. В сказках это проявлено в различных вариантах. Родня из иномирья должна знать о его существовании и часто он находится в постоянном контакте с этой чудесной роднёй. Но даже, если он давно не ходил в иномирье к своей родне, попав туда в процессе квеста родня опознаёт в нём своего. «Добрый молодец» — не просто вежливое обращение, а показатель того, что иномирец опознал в герое своего. При этом Баба-Яга говорит, что в её доме пахнет человечьим духом, что указывает на двуприродность героя. В других же сказках или инвариантах одной сказки Баба-Яга говорит «пахнет русским духом», но в данном случае корень рос- / рус- не этнонимичен, а скорее указывает на то, что герой принадлежит к тем самым красным людям и это выражение подчёркивает другую сторону его двуприродности. Тут нужно вспомнить цикл о Гарри Поттере, в котором чистокровные маги противопоставлены грязнокровкам. И в этом мы видим завязку поединка героя с антагонистом. Антагонист предстаёт чистокровным магом или чистокровным неандертальцем, такому человеку полукровка мозолит глаза, поскольку в его жилах течёт и чужая, «грязная» кровь. Для антагониста герой как полукровка инаков для иномирья, в нём есть человечьи, неиномирные черты. Тогда становится понятным, почему противник хорошо знает о рождении именно этого героя и пытается помешать ему и навредить ему уже в человеческом мире. Отсюда происходит и прорыв нечисти или иномирья в наш мир, которое во многих сказках становится ключевой завязкой сюжета. Задача антагониста – убить или повредить герою и тогда отец или предыдущий царь-жрец, стоя на границе с иномирьем погибает или получает повреждение в бою с пришельцами из иномирья.
Когда мы говорим о том, что герой должен избежать смерти вскоре после своего рождения, нельзя обойти избиение младенцев в Бейт-Лехеме. Оно любопытно и как пример возможности прочтения одного и того же мифа в разном ключе и в разном контексте. Его можно прочесть и как мотив избегания смерти и чисто исторически. Историческое прочтение: Ирод в своей политической деятельности сделал ставку на фанатиков-южан (иудаитов), а те использовали его в борьбе со своими извечными противниками северянами (шомерим). Они натравили Ирода на Шомрон и он повёл карательную экспедицию туда, а сама столица Шомрона была уничтожена чисто физически, прежний город был разрушен и построен заново для того, чтобы ни самому Ироду, ни пришедшим с ним южанам ничего не напоминало о языческих временах. Источники говорят о тысячах убитых детей, но в то время всё взрослое население Бейт-Лехема оценивается в те самые несколько тысяч. Поэтому этот миф можно прочитать и чисто исторически, как воспоминание о резне иродиан в Шомроне. Ещё один возможный путь прочтения – через образ истинного короля. Иисус мог быть бастардом короля (или самого Ирода или кого-то из его предшественников) или жрецов, которые хотели путём обручения Марии соединить северную и южную жреческие династии. В Евангелиях пророчество о том, что Мошиах должен прийти из Бейт-Лехема выглядит неубедительно, более того, оно может быть прочитано и в контексте эсхатологического «переворачивания миров» — наименьший из городов станет крупнейшим «всякая гора да унизится, всякий дол на наполнится». При этом давайте представим историю разворачивавшуюся вокруг избиения младенцев в контексте тех исторических реалий. Семидневного младенца приносят к жрецам и они видят на нём некоторые отметины, которые позволяют считать его истинным королём. Жрецы делают обрезание и сообщают царю, что в Бейт-Лехеме родился такой чудесный ребёнок. Здесь надо упомянуть и о том, что Бейт-Лехем не «дом хлеба», поскольку такая форма топонима в Ханаане не встречается, а есть форма «дом такого-то бога», как Бейт-Шамаш. Сюда же монтируется и форма «бейт-Давид» (дом Давида), которую логичнее прочитать как дом бога по имени Давид, а не род Давида. Ближайшая аналогия – вавилонский бог-пограничник Лахаму. Судя по тому, что в Бейт-Лехем приходят и Иосиф с беременной Марией, а затем, туда же приходит Иисус накануне казни и там происходит инициация Элиэзера, то похоже, что в Бейт-Лехеме была значительная шомронская диаспора, на что может намекать, в частности второе его название – Эфрата. В этом случае избиение в Бейт-Лехеме может быть и избиением бастардов короля и репрессиями против шомерим, обитавшими в этом городе и тогда тысячи погибших младенцев соответствуют численности шомерим, которые были уничтожены или планировались к уничтожению в Бейт-Лехеме при Ироде.
Также можно предполагать и возможность прямой кальки с обстоятельств рождения Моисея, который также родился в условиях избиения младенцев. Мы помним, что от Моисея исходило свечение и что его называли рогатым. Да вариант с омофоничностью слов «свет» и «рог», но рогатость в Средиземноморье обладает характерным лунным символизмом, поскольку месяц в этих широтах выглядит как лодка или бычьи рога. Рождения сияющего Моисея во тьме хорошо укладывается в параллель из «Пополь Вух», где братья «являются в ночь, во тьму ночную», а становятся Солнцем и Луной. Отсюда и представления о том, что истинный герой приходит во время наибольших страданий и бедствий. Весьма показательно, что последняя (саббатианская) волна веры в приход Мошиаха появляется на фоне Хмельниччины. Это значимо как раз для реалий Юного Дриаса, когда ребёнок с рыжей мутацией рождается среди мрака и холода окружающей зимы, а в том, что он рождается рыжий и чудесный, люди видят надежду на победу над мраком. Эти верования лежат в основе чудесного рождения героя и относятся к финальному палеолиту. К финальному палеолиту относятся и другие мотивы его чудесного рождения и только пересечение вод относится к более позднему времени, ко времени Зелёной Сахары, оно настолько удачно инкорпорировано в контекст Египта, что мы воспринимаем его совершенно органично. Но, если мы проследуем за корзинкой, в которой Моисея отправили по реке, то мы увидим, что его мать поступает точно также как поступает Дали, но Дали приносит ребёнка сама, а не использует для этого воды реки. Мы знаем, что в сказках и в эпосе и в мифе пересечение вод – это путь к своим. При этом подбрасывание младенца довольно Его подбирает жена фараона и принимает в семью. Это в чистом виде подбрасывания ребёнка из иномирья в человеческую семью. Тогда фараон и должен быть отцом Моисея и тогда становится понятным, почему старый фараон благоволит к нему, воспитывает его как сына (мотив бастарда короля), а новый фараон воспринимает его как противника и соперника. При дворе фараона отказывается пить молоко египтянок и самой жены фараона и кормилицей устраивается его мать. С медицинской точки зрения молоко еврейки ничем не отличается от молока египтянки. А нет ли под этим реальной исторической основы и основы, в данном случае – биологической. Мы должны найти эпоху, соответствующую этим реалиям и снова эта деталь относит нас ко времени неандертальско-кроманьонского пограничья. Поскольку неандертальские дети рождались более мелкими, нежели кроманьонцы, поэтому молоко неандерталок было более жирным. Теперь же представим себе неандертальского младенца (подброшенного в семью отца неандертальца, живущего среди кроманьонцев), кормилицей которого оказалась добрая кроманьонка. В этих реалиях отказ чудесного ребёнка (неандертальца) от чужеродного (кроманьонского) молока выглядит естественным и биологически оправданным. И только отнеся возникновение этого мотива ко времени неандертальско кроманьонского фронтира мы можем придать ему историзм. Допустим, неандерталка живущая в неандертальском гареме зачала от неандертальца, рождённого в кроманьонском мире. Муж смотрит – не его ребёнок и говорит: «неси туда, откуда принесла». Приносит она к своего ребёнка к отцу, тот даёт его кормить кроманьонке, а молоко младенцу невкусно, ему подавай молоко той жирности. И к какой кроманьонской груди не прикладывает – ребёнок отказывается пить. Тогда, что ж делать, идёт кроманьонец к неандерталке с ребёнком, та прикладывает ребёнка к груди — тот с наслаждением пьёт её молоко. Тогда для такого ребёнка нужна кормилица или его собственная мать или кормилица, но обязательно – неандертальская. При этом пищевая непереносимость по типу «бобовой желтухи» сохранялась и в более поздние времена.
Поскольку у неандертальцев, как у горилл побеждает сильнейший, то минорат появляется у кроманьонцев, которые метисовались с неандертальцами и у которых побеждали как раз более мелкие дети.
Когда мы говорим о двуприродности героя, то тут можно вспомнить два облика Адама, причём в тексте Брейшит указывается напрямую, что Адам был создан сначала из эфирного, а скорее даже из огня, а уже затем он получает одежды кожаные. Точно также двойной облик есть и у Давида, авторы совершенно по-разному описывает Давида, с одной стороны – он мелкий, он меньше своих братьев и меньше своих соплеменников, а с другой – он гигант и есть такое представление, что он был двоюродным братом Голиафа. Поскольку иудейское иномирье отождествляется с плиштим, то тут очень хорошо играет родство Давида с пришельцами из-за моря. Двуприродность отлично монтируется и с концепцией двух тел короля во французской королевской традиции.
Всегда когда мы говорим о двуприродности и пограничности героя всегда возникает вопрос где его настоящая родина. В зависимости от того, какую из сторон от границы, мы определяем как родину героя, соответственно другая из сторон становится для него иномирьем. В герой сказки живёт на границе с иномирьем, он прикован к этой границе, часто – к скале или крепостной стене, продолжая в ней жить, что на литературном уровне было показано в образе Стены в «Игре Престолов». Это сосуществование на границе двух культур, двух сред. Есть много переходов между мирами и подбрасывания героя из иномирья в наш мир и, наоборот, увод детей из нашего мира в лес / иномирье, то ли по желанию жителей нашего мира (Гензель и Гретель), то ли по желанию жителей иномирья (соломонары). Герой постоянно ходит в тот мир, часто ходит на охоту, также как и истинный король. Дети продолжают жить в лесном иномирье самостоятельно, а в случае с соломонарами, дети воспитываются там, считают то иномирье своим и приходят в наш мир как в иномирье, для того, чтобы сделать себе подобных. Для пограничника важно – в каком из двух миров он воспитывался. В «балладе о погибшем охотнике» Дали могла бы оставить новорождённого мальчика себе, но она сознательно подбрасывает его в наш мир, который для неё – иномирье. Гарри Поттер, хотя и вырос в нашем мире, но воспитывался и обучался в иномирье, поэтому он остаётся в нём. Также и соломонары, уводящие своих детей в свой Хогвартс, относятся к иномирью. При всей двуприродности герой относится к тому миру, в котором он был воспитан. Атрибуция принадлежности героя к нашему миру или иномирью аналогична человеческим представлениям об этнической самоидентификации национальных меньшинств.
В еврейских средневековых сказках есть образ золотоволосых шеду. Мужчина может иметь сожительницу в иномирье – дух шеду. Мужчины могут иметь от шеду потомство-шеду, но женщины не могут рожать от шеду, что напоминает историю о неандерталках и кроманьонцах, но рассказанную с неандертальской стороны фронтира: неандерталец может ходить в иномирье и делать там детей, но как бы не старались кроманьонцы, у них не может быть детей от неандерталок. Любопытно, что шеду обоеполы, но сказок, о сожительстве женщин с мужчинами-шеду намного меньше, чем о мужчинах, бравших себе в жёны женщин-шеду. Фольклористы отмечают, что расцвет сказок о шеду приходится на начало 2 тыс. н.э., когда раввины ввели тысячелетний запрет на многожёнство и такие жёны-шеду были для мужчин могли быть поводом для похода к своей второй жене. Шеду обитают в подземельях и заброшенных домах, что позволяет говорить, что они – первые люди, обладающие правом на землю или дом. Она относится к тем существам, которые жили там до прихода современных евреев в Европу. Интересна чёткая параллель между шеду и «балладой о погибшем охотнике». В примирительной версии баллады рассказывается о том, что богиня приходит к герою ночью и они уединяются на сеновале, посреди ночи просыпается земная жена охотника, она видит свет из сарая, который излучают волосы Дали, она входит в сарай и видит спящими в обнимку своего мужа и богиню и волосы богини падают на землю, тогда земная жена героя поднимает с земли волосы богини и кладёт их на сено или на ложе и уходит. Проснувшись, Дали понимает, что женщина ничего плохо ей не сделала и говорит герою: «Теперь я вижу, что твоя жена – добрая женщина, я не стану тебе вредить, живи с ней, я тебя пристроила в надёжные руки». И совершенно аналогичный мотив есть и в еврейских сказках, так в сказке «Вормсские невесты» о мужчине, живущем с шеду. Земная жена еврея входит в мир шеду или через подвал или через колодец, перекрытый мегалитической плитой – плоским обработанным камнем, который напоминает не только Бальсагово колесо, но и фаллическую пробку дольмена. Попав туда, она видит прекрасный сад, посреди которого стоит дом, женщина заходит в дом, где в одной из многочисленных комнат видит спящую парочку и точно золотые волосы шеду падают на землю и земная женщина поднимает их с земли и кладёт на ложе и уходит. Вскоре шеду появляется женщине и говорит ей: «Раз ты ко мне хорошо отнеслась, то и я к тебе буду добра». Шеду золотоволоса это уже говорит, что она из иномирья. Это парик, который поднимают. В результате получается, что это не её волосы. Опять таки парик, который в современном иудаизме сохранился у ортодоксов, по их мнению нельзя ходить с непокрытой головой, поэтому свои они волосы срезают, а носят парики. Шеду и Дали сбрасывают волосы как царевна-лягушка и люди-тюлени сбрасывают свою кожу. Но при этом шеду и Дали золотоволосы. Раз этот мотив есть на Кавказе, в Ирландии и в идишистской традиции, то похоже, что тюленья шкура шелки тоже должна быть рыжей. Идишистская шеда пришла из средневековой мифологии. Шеду в Израиле скорее суккубы или демоны насылающие болезни. Тут уже появляются дети и куча мотивов европейских. Внешне совершенно другая. И странно ещё и то, что шеду – золотоволосые. Ареал шеду – Франция, Германия, там где полным-полно рыжих евреев и есть мотивы красных евреев, в Европе рыжина считалась еврейским атрибутом. Из возможных ассоциаций можно вспомнить и Рудого Панька и «рыжий-рыжий конопатый».
Герой-полукровка и анатомически и физиологически сочетает в себе черты обоих видов животных, во младенчестве он мельче обычного кроманьонского ребёнка и мельче неандертальского. Если такой ребёнок живёт в кроманьонской среде и вскормлен на неандертальском молоке, он растёт быстрее, чем его сверстники и вот здесь сказочный мотив героя растущего не по дням, а по часам, оказывается историчным. Всасывая неандертальское молоко, он становится сильнее и здоровее своих кроманьонских сверстников. Тут очень важен мотив кормилицы, который проигрывается во многих сказках и легендах. Также любопытно, что кормилица участвует при опознании вернувшегося из 14-летних странствий Одиссея. При этом Одиссея, как и Иисуса опознают по отметинам на ноге. Иисуса, правда, опознаёт Марта, сестра Марии. По идее и кормилица Одиссея и Марта должны быть не просто кормилицами, а настоящими матерями героев. Довольно странно, что у Иисуса не было кормилицы, католики додумали за евангелистов повивальную бабку, принимавшую роды у Марии, но кормилицы у Иисуса ни в одной из христианских традиций нет. Поэтому в омовении ног Иисуса, в роли кормилицы, опознающей героя выступает сестра Марии Магдалины. Здесь мы видим крайне позднюю переработку сюжета. Любопытна и история Генриха 4, который родился уже с двумя зубами (необычность рождения) и сразу после рождения перепробовал много кормилиц, кусал их за грудь до тех пор пока одна из кормилиц не дала ему по зубам и он послушно стал есть. В таком случае кормилица должна быть непростой, а чудесной, поскольку она обладала правом отвесить затрещину истинному королю. В рационалистическом восприятии 16 и последующих веков этот мотив получит совсем иное объяснение: большое количество кормилиц и придало ему сверхчеловеческие качества, поскольку он с детства впитал в себя силы многих женщин. Мотив кормилицы Иисуса интересен вот ещё в каком аспекте. Несмотря на то, что христианство обожествляет Марию, но в евангелиях Иисус откровенно ненавидит собственную мать. Мать встречается в нескольких эпизодах: в зачатии, рождении, бегстве в Египет. Затем она появляется в свадьбе в Кане Галилейской, где она обращается к Иисусу с претензией почему у гостей нет вина и Иисусу приходится превращать воду в вино, что само по себе указывает на то, что это была свадьба Иисуса, будь они гостями на этой свадьбе ни самому Иисусу ни его матери не было никакого дела до того есть ли вино у гостей. Затем она появляется в тот момент, когда Иисус с друзьями бродит по Галилее и пытается образумить своего сына и Иисус посылает ей открытым текстом и говорит «Ты мне вообще никто, а мои братья и моя мать – здесь со мной». А затем она появляется при распятии. Но в контексте подбрасывания героя в другую семью, ссора с человеческой матерью (Марией) очень хорошо объяснима, в этом случае, подобно тому как Иосиф был приёмным отцом Иисуса, точно также приёмной матерью для него была Мария. И в этом случае она может оставаться девственницей.
Теперь мы походим к тому, что у Леминга называется «выведение из семьи для воспитания и обучения». Этот мотив встречается довольно часто, хотя он в большей степени проявляется в легендах и мифах, его следы угадываются в мотиве бегства в Египет. При этом невозможно точно сказать, где именно Иисус получал обучение, то ли в Египте (Александрия? Элефантина?) то ли в пустынной общине типа Кумрана, то ли в городе-убежище типа Сусии, этот город был настолько закрытым, что о нём нет ни в античных ни в раннесредневековых источников. Такой город мог быть местом обучения для избранных детей. Тем более, что в христианстве есть финальное испытание героя – сорокадневный пост и беседа с дьяволом (после 40-дневного поста и не такое привидится). Интересно, что именно дьявол переносит Иисуса на стены Иерусалимского храма. Но это особенности раннехристианского восприятия. После испытания Иисус может стать и царём-жрецом. Совершенно аналогичная легенда есть и у Иоанна, который с матерью также отправляется в пустыню. Стадия обучения очень напоминает соломонаров, которые 19 лет учатся в закрытой школе в горах.
В детском цикле инициация очень важна. И тут нужно вернуться к характерному для афразийских народов обрезания. Основой для него является узкий препуций у мальчиков и «фартук» половых губ у девочек. Инициация даже во младенчестве связана с болевыми ощущениями, но далеко не всегда связана с испытанием силы, воли или каких-либо личностных качеств. В «Толдот Иешу»[3], Иисус описан в контексте династических споров времён Александра Янная и в нём чётко указано, что Иисус имел отношение к царскому роду и его казнь была продиктована в большей степени политическими причинами. В «Толдот Иешу» рассказывают, что во времена Янная нашли свиток с 72-хбуквенным именем Бога, произнесение которого человеком делает его Мошиахом. Храм охраняли медные статуи львов, которые могли рычать так, что человек забывал то, что должен был забыть. Опять таки символизм льва / королевского месяца ава. Иисус придумал хитрость – он взял лист пергамента, переписал на него имя Бога, свернул пергамент и зашил его себе в бедро и когда львы на него зарычали (ассоциация с Кербером и Горгоной) он забыл имя, но то, что он зашил имя на пергаменте он не забыл и придя домой раскрыл себе бедро, прочитал имя и стал Мошиахом. В этой легенде, безусловно есть антихристианская направленность, связанная с мотивом кражи права, хотя повреждение бедра наводит на ассоциацию с Яковом / Израилем, который украл первородство у Эйсава и у него также было поврежденное бедро. Зашивание свитка в бедро вызывает ассоциации с проверкой ведьм: их кололи иглой по всему телу и по средневековым представлениям это не было пыткой, таким образом выявляли то место под кожей, где был зашит свиток договора с дьяволом – такой участок был нечувствителен к боли и в наше время относится к неврологической патологии. Инициация особенно, младенческая, должна быть болезненной. Жрец в процессе инициации наблюдает за реакциями ребёнка и если жрец знает где должна находиться такая зона повышенной или пониженной чувствительности, скажем, на бедре, то он может уколоть или ущипнуть ребёнка и посмотреть – тот ли это ребёнок или же следует ждать следующего. Мы видим модель при которой жречество отбирает своих чудесных детей по внешним признакам, а дальше они должны обучаться особым жреческим и магическим наукам. Прямой аналогией такой модели является платоновская идея государства, как иерархии мудрецов. Это уже трансформация исходной модели, поскольку власть принадлежит не жречеству, а мудрецам, учёным, проходившим иной, более рационалистический курс обучения. Во время Платона магия и религиозность уже не представляли большой ценности для греков, а на первый план вышел ум и рациональность. Поскольку жреческая теократия к тому времени себя уже изжила, Платон предполагает аналогичную систему государственного управления, основанную на отборе достойнейших не по внешним, антропологическим, а по интеллектуальным качествам. Главным становится не право рождения, а право ума, не важно в какой семье ты родился, важно насколько ты умён. Нечто аналогичное наблюдается и в цикле о бастардах короля – чудесный ребёнок может родиться в простой семье, но из числа претендентов он может стать королём, если пройдёт испытание и будет признан самым достойным. Очень похоже, что эту модель Платон услышал на Сицилии и подкорректировал её под потребности своего времени и там же на Сицилии он и пытался её осуществить. Но закончилось это печально. Его продали в рабство. Сицилия – это мегалитический регион с архаическими традициями.
То же можно сказать и об инициации в более сознательном возрасте. Подростковые инициации проходили в каких-то мистических местах, связанных с духами или предками, например, на кладбище. Поскольку герой – пограничник, то он в процессе инициации должен проявить и свою двуприродность и связь с духами. Среди инициационных заданий есть такие, которые для мага или чудесного героя просты, а обычный человек с ними не справится (вытаскивание меча), с другой стороны должны быть испытания, которые легки для простого человека, но для полукровки или человека из иномирья сложны и непреодолимы. Инициация это не столько подготовка юноши к взрослой жизни, если в инициацию входит ночёвка на кладбище, то врядли кому-то из юношей-магглов придётся в своей взрослой жизни ночевать на кладбище или общаться с духами. Но если туда приходит маг или жрец по рождению или реинкарнировавшая душа прежнего вождя или короля, то естественно, что духи предков и существа из иномирья легко опознают своего и примут его хорошо. Тут вспоминается распространённый в сказках эпизод: когда герой приходит в иномирье, он не боится жителей иномирья, он доброжелательно относится к ним и получает добрый приём, если же идёт обычный человек, он боится иномирья, говорит с ними зло и соответственно они отказываются помогать или вредят такому магглу / ненастоящему герою. Обычно, это считается дидактическим элементом, обучающим талиону, но это лучше рассматривать именно мифологически. Маг идёт к своим и относится к ним доброжелательно и он не чувствует дискомфорта от иномирья, ему там многое знакомо и ему там многое родное. Это его мир, это его родная нечисть, сколькототамюродная бабка или сестра. Поэтому герой получает там помощь и плюшки и может оттуда вернуться живым и невредимым. А вот скажем в сказке «Морозко», которая находит параллели с англо-германским зимним мотивом увода детей в лес и «Гензеля и Гретеля». Идёт простая девка, она обозначена негативными предикатами, она описана плохой, злой и т.д., особенно по отношению к героине-полукровке. Впрочем, похоже, что они не любили друг друга совершенно взаимно. Магглиха чувствовала себя дискомфортно в компании магини. Уже само присутствие было неприятно. И когда магглиха идёт в лес она встречает деда Мороза, она воспринимает холод не только как погодный, физический холод, но и как холод могильный, как холод иномирья. Напротив магине в этом могильном холоде тепло. Потом к маглихе подходит дискомфортное существо и маглиха вполне логично отвечает ему зло. Тут интересен и мотив угощения Морозком: когда угощается магиня – ей блюда иномирья вкусные и сладкие, а для маглихи – нет и та вполне справедливо отвечает «да у моего батюшки свиньи вкуснее едят». Отличие вкусовых ощущений указывает на генетическую, неандертальскую природу различий между магами и магглами. Вкус до эпохи ароматизаторов был сторожевым псом организма, если что-то воспринималось как горькое или невкусное, значит, это вредно или опасно для организма. Если вкус приятный – это можно есть. Это один из элементов эволюции: те люди, которые не воспринимают вредные для них вещества как горькие и т.п. они съедают и умирают и в дальнейшем эта генетическая линия обрывается. Популяция очищается от опасных генов. То, что вкусно для неандертальца может быть невкусно или даже ядовито для кроманьонца. Так мы видим двух девочек, одна из которых – неандерталка, другая – кроманьонка. Девочка идёт в неандертальское иномирье и когда ей там дают неандертальскую еду, ей естественно это вкусно, поскольку её вкусовые рецепторы настроены под такую неандертальскую пищу. И вот идёт кроманьонка – ей невкусно.
Мы говорили о среднепалеолитическом слое мифологем, но подобные пищевкусовые особенности свойственны и более поздним периодам. Но для неандертальско кроманьонского пограничья эти мотивы наиболее характерны, поскольку это время соседства двух видов с различными генотипами. Характерный пример неолитического периода – бобовая желтуха (фавизм, недостаток глюкоза-6-фосфатдегидрогеназы), появившая в Зелёной Сахаре и адаптивная в Средиземноморье, поскольку носители таких генов легче переносят малярию. С биологической точки зрения это адаптивно в малярийных регионах. Но для носителей этих генов бобы вредны и употребление бобов в пищу запрещено. Употребление бобов может привести даже к летальному исходу. Запрет касался прежде всего жречества, в Средиземноморье бобы считались ритуально нечистыми и жрецы не имели права даже прикасаться. Надо отметить, что бобы были табуированы как раз для жрецов, призывал остерегаться их и Эмпедокл, первый из первый из греков, провозгласивший себя богом. Это указывает на то, что жречество пришло как раз из Западного Средиземноморья и из Зелёной Сахары и оно генетически отлично от индоевропейского греческого населения и вот здесь вспоминается характерное деление людей на две категории или даже два сорта: одни родились из камня и их удел – Аид, другие же – из огня и их удел острова Блаженных к западу от Греции. Сюда неплохо укладывается и желтизна, золотой цвет кожи ребёнка. Например, дают детям бобовой каши и смотрят кто пожелтел – тот из жрецов. Понятно, что севернее границы распространения малярии эти гены становятся дезадаптивными и из обитающих там популяций вымываются. Есть кельтский обычай избрания «бобового короля». На праздник (чаще всего на Самайн) пекут пироги на всё село с нейтральной начинкой, но в один из пирогов помимо начинки кладут боб. Затем односельчане выбирают себе по пирогу. Тот, кому достался пирог с бобом — становится временным королём праздника. В этнографических записях боб заменяли золотой монетой с изображением умершего короля. То есть мы видим непосредственную связь с королевской властью и в этом случае умерший царь (его изображение на монете), попавшись в пироге определяет истинного короля. Под этим был докельтский обычай. Тот кто съел боб и пожелтел – тот и стал королём. Это должен быть человек из избранных, из пришедших с юга, из Западного Средиземноморья / Зелёной Сахары. Боб избирает короля. Любопытно, что в Европе бобы были пищей бедняков, то есть простолюдинов, относящихся к «людям из камня». Несколько неожиданно, что мотив боба появляется в украинских сказках. В них есть Котигорошко, герой который рождается от гороха, он побеждает и осёдлывает змея, опахивает те самые Змиевы Валы, которые связывают с кельтскими племенами Зарубинецкой культуры, которую в советской и постсоветской археологии стыдливо называют «латенизированной». Когда Котигорошко спускается в подземный мир, ему помогают колдуны (казаки характерники). Потом Котигорошко становится царём и эта часть его биографии уже известна как времена царя Гороха. Но о нём ничего толком неизвестно, кроме того, что он становится символом древнего царя. С современной точки зрения это кажется сомнительно, потому что отсутствие глюкоза-6-фосфатдегидрогеназы не делает человека ни царём-жрецом, ни магом, ни просто особенным человеком, это всего лишь адаптивная на малярийном ареале мутация и маркер африканских миграций в Европе, но в представлениях эпохи палеометалла такая особенность могла выглядеть чудесной и указывать на особое происхождение носителя такой мутации. Мы относим и фавизм и рыжину к позднейшим мутациям, потому что ареал их распространения хорошо коррелирует с миграциями афразийских народов, но если бы она была бы более ранней, то она была бы намного шире распространена в районе Индийского океана. Ареально она привязана к Северной Африке и Средиземноморью. Поэтому она может быть и маркером мегалитических народов. И то же самое нужно отметить и в отношении рыжины. Рыжины практически нет у монголоидов в других крупных расах, поэтому нынешняя рыжина не могла возникнуть у кроманьонца ранее юного дриаса, наоборот, ареал этой мутации группируется вокруг Западного Средиземноморья.
[1]) Любопытно, что нынешний далай-лама сказал, что он больше не будет инкарнировать, потому что его страна оккупирована Китаем и чтобы в Тибете не было геноцида, аналогичному избиению младенцев, он заявил, что не будет инкарнировать. Возможно, что для избиения младенцев также было важно какое-то реинкарнационное пророчество.
[2]) По мнению Шолема чтение его имени как «Йелед Бахут» (сын хаоса) невозможно, в силу отсутствия слова «бахут» в значении хаос, поэтому вариант бог-ребёнок представляется наиболее адекватным переводом.
[3]) «Толдот Иешу» появляется в средневековье и считается антихристианским памфлетом, но нам совершенно не важна атрибуция Иисуса как истинного короля, нам нужны мифологемы, которые сформировались вокруг фигуры Иисуса. И «Толдот Иешу» может указывать на митемы, свойственные для евреев средневековья, которые существовали и ранее, но нашли своё отражение в контексте иудеохристианского дискурса.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Это не спам.
сделано dimoning.ru