browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Артем Корсун: Чудесное зачатие героя волшебной сказки

Posted by on Декабрь 2, 2017

Прежде всего нужно сказать, что мотивы чудесного зачатия и рождения не всегда встречаются в структуре сказки. Даже Пропп, который построил достаточно подробную модель сказочного сюжета, избегал их. И можно сказать, что он в силу определённых идеологических обстоятельств опустил эту стадию развития сюжета, а в качестве своеобразной компенсации он тщательнее, чем надо проработал исходный топос от зачина до пересечения порога. Нет чудесного рождения и у Кемпбелла, для которого мономиф является инициационным и может по его мнению описать любое литературное произведение и события в жизни любого человека. В этой модели мономиф преодолевает отсутствие связи человека со вселенскими или космическими циклами, важность которой подчёркивал Юнг в «Проблемах души нашего времени». Но мы считаем, что обстоятельства до приключения важными и значимыми и будем их рассматривать, не только потому, что в этом есть лакуна у мифологов-предшественников, но и потому что эти опущенные ими эпизоды являются определяющими для всего дальнейшего развития сказочного сюжета. Здесь мы даже можем на минутку превратиться в психологов и сказать, что причина такой лакуны состоит в том, что ни Пропп ни Кемпбелл были лишь грамотными исследователями, а не настоящими адресатами сказки, поэтому они и прошли мимо тех эпизодов, на которые адресат безусловно должен был бы среагировать.

Есть сказки с совершенно идентичным развитием сюжета как с чудесным зачатием, так и без него, поэтому возникает вопрос что первично: то ли это различие указывает на то, что мотив чудесного зачатия героя более поздний, нежели мотив приключений героя, то ли он присутствовал в сказке изначально, а сказитель сознательно или бессознательно опускает его, например, как трюизм и общеизвестное место, поскольку фольклор в целом и сказка в частности, ориентированы на нечто уникальное, особенное и аудитории общие места неинтересны.

Но мы будем исходить из того, что сказка начинается с такой диспозиции: бездетная пара живёт очень долго в браке, часто женщина уже настолько постарела, что вышла из фертильного возраста (как, например, библейская Сарра), а у них всё нет детей. Есть несколько вариантов, с помощью которых она справляется с этой проблемой. В христианизированных вариантах она идёт на богомолье, в других – она идёт через лес, пойдя то ли с целью родить себе ребёнка, то ли за какой-то надобностью, не связанной с её проблемой (навещала кого-то в другом селении, шла на базар и т.п.). В лесу она встречает старика, который даёт ей чудесный артефакт, чаще всего яблоко. Нужно отметить, что яблоко вводит нас в круг западноевропейских и западносредиземноморских мифологем. Женщина или сама съедает это яблоко или же вместе с мужем и в результате, через положенный срок рождается чудесный ребёнок, который с самого рождения начинает удивлять всех своими уникальными способностями. Такой ребёнок вполне реален, но обладает чудесными нечеловеческими свойствами.

В христианстве также есть мотив чудесного зачатия, но в сказках проявляются именно дохристианские мотивы: в христианстве – ангел приходит и делает ребёнка, в сказках же зачатию способствует чудесный артефакт. Любопытно, что яблоко в библейском контексте неизвестно, оно получило своё место в народном христианстве только в результате культурной метисации. Любопытно, что в восточнославянских языках яблоко созвучно со словом «ебля» и на этом ареале возможность такого ассоциирования вполне вероятна.

Первая ассоциация связанная с такой завязкой сказки – мотив чудесной жены. В силу жанровых особенностей сказка обрывается на свадьбе героя и мы не знаем, что с ним происходит дальше. Логично, что проблемы с зачатием, которые возникают персонажей новой сказки являются следствием той самой свадьбы на чудесной жене. И если мы попытаемся заглянуть в то, что происходило в другой сказке лет через десять после сказочного «пира на весь мир», то мы увидим, что «жили-были старик со старухой, а детей у них всё нет и нет». Представляется, что проблема здесь именно в самой женщине, пришедшей из иномирья, а, следовательно, обладающей нечеловеческими качествами и свойствами. В этом случае чудесный ребёнок представляется продолжением чудесной жены в следующем поколении.

Мотив «чудесной жены» распространён почти повсеместно и нужно посмотреть, не является ли этот мотив результатом чисто общепсихологической ассоциации народного сознания? Логично предполагать, что у чудесной жены должна быть и иная, чудесная анатомия и физиология. Столкновение человека с нечеловеческим, внечеловеческим и сверхчеловеческим может вызывать подобные ассоциации, которые наводят на мысли о том, что у чудесной жены должен быть чудесный ребёнок. С другой стороны, довольно странно, что у героя и чудесной жены нет своих детей и этот мотив повторяется рефреном во многих культурах. В тех случаях, когда рассказывается сказка о трёх братьях, мы не знаем были ли они сыновьями от одной пары, или же они братья по отцу, или по матери (отсюда и бастардистская линия сюжета, заканчивающаяся победой меньшего из братьев) и лишь наша фантазия, основанная на моногамном браке, дорисовывает за нас этот факт.

В сказках мотив чудесного рождения ребёнка связан именно с походом женщины в лес (да, есть варианты в которых чудесный артефакт получает старик, но их намного меньше и их можно считать вторичными). Важно, что ключевым моментом для развития сюжета является именно поход через лес. Прежде всего этот момент находит аналогии в обычаях древних народов, когда бесплодную женщину изгоняли из дома мужа, в лес и / или дом родителей. Здесь кажется важным, что изгнание в лес и в дом родителей эквивалентно между собой, можно сказать, что дом её родителей и находится в лесу, а, значит, она, как и чудесная жена в волшебной сказке принадлежит к иномирью. Вплоть до современности бесплодие женщины являлось основанием для развода и возвращения её в дом родителей. Это сохраняется и в современном иудаизме и исламе. Судя по тому, что женщина / старуха возвращается из леса уже беременной или с чудесным артефактом, обеспечивающим скорейшее зачатие, можно предполагать наличие у древних народов ритуального изгнания бесплодной женщины в лес или в определённое строго оговоренное место в нём, где её мог оплодотворить любой и основанием для её возвращения домой могла быть её беременность.

Если это лес, то возникает ассоциация с «лесными людьми». Этот мотив также довольно широко распространён по свету, но наиболее активен он в Европе, на Ближнем Востоке и Северной Азии. К числу «лесных людей» относятся и ближневосточные дэвы и центральноазиатский «снежный человек». Эти лесные люди представляют собой общество аналогичное человеческому, они выглядят совершенно безобразно с точки зрения человеческой эстетики, они обладают чудесными свойствами, часто экстрасенсорными, способны учуять человека по запаху или интуитивно, но они способны и проявлять человеческие качества и чувства по отношению к настоящим людям: чудесный герой приходит к ним с добром и они помогают ему, тогда как к другим людям они относятся враждебно. Создаётся впечатление, что они не просто так помогают герою, а потому что он обладает теми же чудесными свойствами, что они, а также в силу своей родственной связи с героем.

Итак у нас есть:
— проблема с зачатием ребёнка,
— чудесная жена идущая в лес,
— лесные люди,
— чудесный ребёнок, зачатый в / благодаря лесу, входящий в контакт с лесными людьми.

Теперь мы должны попробовать найти в истории некую ситуацию, которая могла бы быть аналогичной этому мотиву, каким бы сказочным, чудесным или невероятным он нам бы ни казался. Если мы будем отматывать историю назад, то такая ситуация была вполне реальной 50-30 тысяч лет назад, когда на одной территории на Ближнем Востоке, а затем и в Европе сосуществовали два вида человека – неандерталец и кроманьонец. За давностью лет и скудостью информации мы не можем проследить все особенности их взаимоотношений, прежде всего половых. Понятно, что тема секса всегда вызывает живейший интерес у публики, у учёной публики, безусловно тоже, тем более, что речь идёт о межвидовом сексе наших далёких предков. Последние несколько поколений и учёную и неучёную часть публики занимал такой интригующий вопрос: а могли ли неандертальцы заниматься сексом с кроманьонками и кроманьонцы – с неандерталками и что из этого у них получалось, кроме обоюдного удовольствия.

И вот порядка 10 лет назад публика смогла вздохнуть с облегчением: да, могли, но выяснились любопытные нюансы. Кроманьонка могла забеременеть от неандертальца и выносить и родить здорового и фертильного ребёнка. До настоящего времени неандертальские гены сохранились у нынешних неафриканских народов в незначительном количестве в силу того, что неандертальские гены были дезадаптивны в кроманьонском обществе, общие предки неандертальца и кроманьонца разошлись в своём эволюционном развитии несколько миллионов лет назад, поэтому качества, способствовавшие выживанию обоих видов и, накапливавшиеся в их генотипах различались. И в силу того, что качества, необходимые для неандертальцев, в крови у полукровок и их потомков, были дезадаптивны в кроманьонском обществе, поэтому носители неандертальских генов постепенно вымывались из кроманьонской популяции, пока они не скатились до нынешнего состояния нескольких долей процента.

Однако обратный вариант был более проблематичным: кроманьонец мог заниматься сексом с неандерталкой сколь угодно много, но при этом неандерталка не могли выносить зачатого ребёнка, проблема состояла в том, что иммунитет неандерталки (и соответственно неандертальца) был выше, чем имунитет кроманьонки и он воспринимал чужеродные белки плодного яйца как мощный аллерген, что приводило к выкидышу на ранних сроках беременности. Когда кроманьонец брал неандерталку, такой брак или такая связь оставалась бесплодной, неандерталка могла выносить ребёнка только в том случае, если его биологическим отцом был неандерталец. Если женатый на неандерталке кроманьонец хотел иметь ребёнка от неё, он должен отправить её к своим (в дом родителей), в лес, и только вернувшись оттуда, неандерталка могла родить ребёнка. Возможно, что ритуально это представлялось как передачу какого-то артефакта (например, огня родительского костра или какой-то пищи), но без физического контакта зачатие было бы принципиально невозможно. Неандерталку для зачатия необходимо либо отвести к своим либо же она сама должна уйти туда и вскоре вернуться уже беременной. Скорее всего именно отсюда проистекает и обычай гостеприимной проституции, распространённый у многих народов.

Тут нужно остановится на том как шли эволюционные пути развития неандертальца и кроманьонца. Неандертальцы появились не сразу. Первым в исход из Африки ушёл Homo Erectus около 2 млн лет назад, на Кавказе он представлен Дманисцем, а в Европе – Homo Antecessor, позднее Антецессор эволюционировал в гейдельбержца и неандертальца. Предки неандертальца ушли ещё на той стадии, когда семейная организация была близка к гориллам. Семья построена по принципу: один самец и несколько самок с детёнышами, подрастающие самцы борются за власть и обладание гаремом отца или уходят и заводят свой собственным. Подобным образом жили и неандертальцы и, соответственно, у неандертальцев накапливались гены связанные с индивидуалистическим образом жизни и отвечающие за субсенсорное и экстрасенсорное восприятие. Вполне возможно, что магические способности современного кроманьонца являются продолжением неандертальской традиции, хотя непосредственно неандертальских генов в современном человеке почти не осталось, но выучка, традиция экстрасенсорности передавалась от неандертальцев. Биологический смысл магии состоит в том, что человек способен принимать верные решения или знать о чём-то когда нет ещё достаточных указаний, на то, что что-то произойдёт либо не произойдёт.

Может возникнуть вопрос о возможности таких допущений, не столько в плане глубины залегания пласта человеческой памяти (в этом можно сослаться на Рыбакова, сравнивавшего «бой на калиновом мосту» с охотой на мамонта и на воспоминания индейцев к падении метеорита тысячелетия назад), а прежде всего в плане возможности парного брака в палеолите. Организация кострищ на кроманьонских стоянках, говорит там о том, что кроманьонцы, как минимум, в северной части своего ареала обитания, т.е. там, где климатические условия вынуждали их поддерживать очаг постоянно, в отличие от Африки или Австралии, институт как минимум устойчивого временного брака должен был бы существовать.

С этой исторической картиной очень хорошо монтируется мотив о чудесном зачатии героя. Ребёнок, который родился от неандертальца и неандерталки, но растёт в обществе кроманьонцев, обладает всеми чудесными, нечеловеческими свойствами неандертальца, а, значит, он удивляет своими физическими и магическими свойствами. А что происходит дальше? Если рождается мальчик, он может оплодотворять кроманьонских женщин и давать кроманьоидное потомство и его неандертальские гены затем рассеются в поколениях, он фертилен и его потомство также фертильно. А вот если рождается девочка, она, как 100%-тная неандерталка, не может рожать от кроманьонских мужчин, но она может рожать и от полукровок родившихся от неандертальца и кроманьонки и от своего брата и от других неандертальцев. От своего брата и неандертальца она может родить стерильную для кроманьонца неандерталку и фертильного мальчика. Со временем чистая митохондриальная неандертальская линия прервётся в тот момент, когда исчезнут и сами неандертальцы и её не к кому будет водить в лес, а вот неандертальские полукровки, родившиеся от кроманьонок сохранятся в популяции.

Похоже, что именно отсюда и происходит мотив инцеста братьев и сестёр, который встречается и в сказках и в «балладе об инцесте». Но этот мотив проигрывается не только в фольклоре, но и в представлениях о чистоте крови, прежде всего королевской. И тут нужно вспомнить египетские[1] представления о том, что фараон должен взять себе в жёны сестру, поскольку она из той же избранной, божественной крови. Мотив божественности королевской или царской крови встречается у многих других народов.

Несколько забегая вперёд мы заметим, что в иномирье, в которое будет отправляться герой, герой как пограничник будет получать волшебных помощников, в том числе и среди дэвов или лесных людей. Поскольку герой – генетически относится к иномирью, то эти волшебные помощники помогают ему не просто так, а потому, что они ему родственники. Одним из чудесных свойств, который обладает герой является понимание речи животных. Это способность, также относится к числу субсенсорных качеств неандертальцев. Ещё хочется отметить, что герой находясь в иномирье говорит с потусторонними существами на одном языке – он отлично понимает их, а они – его. Умение говорить на одном языке является одним из указаний на общность происхождения. В сказке о трёх братьях отправляющихся на задание всегда побеждает самый маленький из них, здесь нужно подчеркнуть именно размеры мальчика, а не его возраст. Хотя в сказках сознательно педалируется, что он младший из них, но судя по его поступкам он ведёт себя намного взрослее, чем братья. Этот мотив также относится к неандертальско-кроманьонскому фронтиру: неандертальские дети рождались более мелкими, чем их кроманьонские собратья и догоняли их только к пубертату, так что «маленький» младший брат в смешанном неандертальско-кроманьонском коллективе может быть их ровесником.

Более того, можно предположить, что вся, свойственная кроманьонцам этнографического времени, способность к удвоению миров и деление мира на реальный и вымышленный, устроенный аналогично нашему может проистекать как раз из времён неандертальско-кроманьонского пограничья. Да, есть значительный процент населения земли, которые верят в удвоение миров, но генетически они не являются носителями неандертальских генов. Это – африканские народы и потомки негров вывезенных в Америку несколько веков назад, в частности бушмены и готтентоты, представители Y-хромосомной гаплогруппы А. Но речь идёт не о том, что они сами должны были непосредственно сталкиваться с неанертальцами, а о том, что они позаимствовали у других народов идею о таком удвоении. Эта идея, возникнув на Ближнем Востоке или Южной Европе, могла распространиться и на африканские народы путём простой культурной диффузии без миграции неандертальских генов. Мы понимаем, что такое доказательство было бы довольно сложным и у нас нет желания идти этим путём, но мы видим, что вполне реально вывести даже идею Бога из удвоения миров, возникшего на неандертальско-кроманьонском пограничьи при стыке раннекроманьонского стада и магической субсенсорной цивилизации одиночек неандертальцев. Мы не хотим идти этим путём, потому что этот путь требует введения большого числа промежуточных лемм, доказательство которых весьма трудоёмко, отчего и весь процесс доказательства становится громоздким и неподъёмным.

Из числа возможных предположений о влиянии неандертальско-кроманьонского соседства отметим, что от такого соседства могла пойти и дуальная структура фратрий, которая хорошо фиксируется этнографами на разных стадиях, начиная с мезолита. Важен обмен жён с другой половиной племени, что может быть отголоском брачных отношений в контактной зоне обоих человеческих видов. Любопытно, что брать жён считается более почётно, чем отдавать жён, поскольку жену приводят в свой дом на свою территорию. И тут нужно отметить фактор территории, который будет продуктивен в отношении идеи царской власти и в контексте увода чудесной жены в лес, на её территорию, на территорию её предков.

Другим возможным следствием такого соседства нужно упомянуть распространение гаремной формы семьи на Ближнем Востоке, она могла быть позаимствована кроманьонцами у неандертальцев и сохраняться здесь в течении всего времени обитания здесь кроманьонца. Единственное, что следует отметить, что речь идёт о трансмиссии обычая на одной территории между различными по генетике и культуре племенами.

Что же происходит дальше? Наши далёкие предки съели неандертальцев, то ли чисто физически в голодные годы, то ли выдавили их на бесплодные земли, численным превосходством, поскольку неандертальцы – одиночки, а кроманьонцы – стадо. Кроманьонцы могли задавить противника и количеством в открытом сражении, могли отобрать охотничьи угодья и съесть растительную пищу. Именно благодаря стадности кроманьонцы и выжили в эволюционной гонке и победили в древнейшей «битве за Европу». Как только исчезли неандертальцы, сколько бы митохондриальную неандерталку не уводи в лес она всё равно будет вернётся оттуда бесплодной. Мы знаем, что мифоритуальное приходит умирать в мифопоэтическое, поэтому в мифопоэтической традиции и прежде всего в фольклоре сохранились образы и воспоминания о живых и адекватных реальности ритуалах, существовавших в условиях межвидового пограничья. В мифопоэтическом мы видим значительный пласт мотивов о рождении чудесного ребёнка от обычной женщины и крупных животных, с которыми она встретилась в лесу, например, от медведя. Мы прекрасно понимаем, что сколько женщину (хоть кроманьонку, хоть неандерталку) не спаривай с медведем, ребёнок от этого не родится. Обычно предполагается, что некогда в древности существовал ритуал, в котором в роли медведя оплодотворителя выступал жрец одетый в медвежью шкуру и маску, от него ребёнок действительно возможен. Не отрицая существования такого ритуала, мы однако предлагаем иной вариант его генезиса: он возник не из ничего, а на основе тех представлений, которые возникли во времена неандертальско-кроманьонского пограничья. Это справедливо и для всего класса мотивов о рождении детей от связи с животными, духами или богами.

Давайте представим, что получится, если у неандерталки была связь с кроманьонцем, но её по каким-то причинам кроманьонцы не взяли к себе в пещеру. Если её половым партнёром был чистый кроманьонец – она останется бесплодной, но если же это был носитель неандертальских генов, но живущий по ту сторону неандертальско-кроманьонского фронтира, а, значит, и имунного конфликта между плодом и матерью не возникло, то она, вернувшись к своему мужу в гарем, может выносить и родить здорового ребёнка. Муж берёт этого ребёнка, смотрит – не его это ребёнок и говорит: «неси туда, откуда взяла» и неандерталка должна будет отнести его отцу ребёнка. Похоже, что мотив подбрасывания ребёнка по другую сторону границы между нашим миром и иномирьем также относится ко времени неандертальско кроманьонского фронтира. Наиболее ярко это проявлено в «Балладе о погибшем охотнике», в которой герой рождается от неизвестного охотника у золотоволосой богини охоты Дали. Родив его, богиня охоты подбрасывает новорожденного младенца в человеческую семью, но при этом она заботится о нём и когда он подрастает, то он вступает с ней в половую связь. Затем герой женится на человеческой женщине, но из ревности Дали его убивает, по всей видимости, успев родить от него нового детёныша, которого она снова подбрасывает в семью его отца. Любопытно, что хотя сама Дали обозначена как золотоволосая, златокудрость охотника, если мне не изменяет память, особо не педалируется.

При этом и сам охотник и его отец для того, чтобы оплодотворить существо из иномирья, должны быть неандертальцами, в противном случае вынашивание такой беременности будет невозможно. При анализе «баллады о погибшем охотнике» уместно задать вопрос: «А что происходит в том случае, если Дали родит девочку?». В балладе Дали – богиня, поэтому она по определению бессмертна, но спроецировать балладу на те взаимоотношения кроманьонцев и неандертальцев, то тогда: если рождается мальчик – его отдают по ту сторону границы (это логично и с точки зрения семейной организации неандертальцев – сыновьям неандертальца не нужен лишний конкурент), тогда как родившаяся девочка остаётся в неандертальском гареме, в логике баллады она должна стать новой Дали. В дальнейшем она скорее всего должна вступить связь со своим братом живущим по ту сторону фронтира и, соотвественно, охотник из баллады вступает в связь со своей же сестрой. То же мы видим и в цикле Таммуза, аналогичном «балладе о погибшем охотнике», но он в большей степени привязан к календарному циклу, хотя гибель охотника также датируется 17-м днём месяца Таммуза.

Также хочется вспомнить о распространённом обычае особого охотничьего языка. Его рационалистическое объяснение состоит в том, что он якобы придуман для того, чтобы зверь не понимал о чём говорят люди, но звери и так не понимают человечьей речи, даже домашние животные в большей степени реагируют на эмоциональные реакции человека, чем на речь, тем более это справедливо для диких зверей, которые никогда не жили рядом с человеком. Из этнографии известно, что всегда когда существует особый язык отдельного класса, фратрии или тайного общества, то этот тайный язык скорее всего пришёл из иноэтничной среды. И такая иноэтничность может внезапно выстрелить именно в контексте «баллады о погибшем охотнике». Если она действительно отсылает ко временам неандертальско-кроманьонского фронтира, то в самом начале этот охотничий язык был языком неандертальским, языком той самой неандертальской матери, которая была вынуждена подбросить своего ребёнка в семью его отца. Но обязательно нужно отметить, что охотничий язык был неандертальским по своей природе мог быть только во времена фронтира, в дальнейшем он остался как обычай, но его лингвистическое наполнение в дальнейшем соответствовала языкам народов, среди которых он существовал как обычай. Эта ремарка необходима, потому что советские и постсоветские лингвисты прославились казуистическими построениями, что заметно по их увлечение ностратической теорией. По охотничьим языкам этнографического времени невозможно реконструировать неандертальский язык, мы это оговариваем специально на тот случай вдруг кому-то из лингвистов захочется сделать такую реконструкцию. Охотничий язык, как и другой язык эволюционирует, в частности, в нём как в святом и тайном языке скапливаются слова вышедшие из употребления в обыденной речи, а также обычные слова получали особые семантические значения, как «сохатый» в значении «лось» или «серый» в значении «волк» в речи русских охотников. В исторической перспективе неандертальская лексика в охотничьем языке заменялась словами, пришедшими из кроманьонских языков. В основе охотничьего языка лежат воспоминания о том неандертальском языке, но никак не следы самого языка.

Вспомним и зеркальную по отношению к «балладе о погибшем охотнике» параллель, распространённую на Балканах. Если золотоволосая богиня Дали сама подбрасывает мальчиков, то в Румынии верят в особый класс рыжих колдунов соломонаров, которые приходят в наш мир из своего, обычно они останавливаются на постой у одинокой женщины, потом уходят из села, а затем от этой связи рождается ребёнок. Через некоторое время или тот же соломонар, или кто-то из его «ордена», придя в село опознаёт «своих» мальчиков (конечно, не обязательно персонально «своих», сколько родившихся от мужчин своего «ордена») и уводит с собой на обучение. Повзрослев, такой соломонар может пройти и через село, в котором родился. Обратим внимание, что соломонаром мог стать ребёнок, который был рыжеволосым и родился в «рубашке», т.е. вместе с плацентой. Можно предполагать, что таким необычным для человека способом рождали неандерталки, возможно, отделившаяся плацента должна была сохранить младенца от переохлаждения. У современных кроманьонцев с родившимися в плаценте связаны многочисленные суеверия, они считаются особенными избранными людьми.

Здесь, как и в случае с «балладой о погибшем охотнике» возникает вопрос: «А девочек-то куда девали?» Девочки оставались с матерями, вырастали и становились как и их матери ведьмами, колдуньями, что логично, у кого мог остановиться соломонар в селе – у одинокой женщины, т.е. у женщины, которая осталась незамужней в силу того, что односельчане считали её ведьмой и не хотели, чтобы их дети привели её в их дом в качестве своей жены. Когда такая девочка становится ведьмой, к ней приходит следующий соломонар, который с определённой долей вероятностью окажется её братом и уж совсем точно – её дальним родственником. И в эту ситуацию очень хорошо укладывается мотив «баллады об инцесте», распространённой как у восточных славян, так и в Европе. Тут история соломонара и увода мальчика рассказывается с другой стороны. Отметим, что в «балладе о погибшем охотнике» и в легендах о соломонарах напрямую нет мотива пересечения вод, то в «балладе об инцесте» он присутствует. В «балладе об инцесте» рассказывается о брате и сестре, которые как правило погодки или даже близняшки, во всяком случае между ними очень незначительная разница в возрасте. Когда они были совсем детьми, они гуляли на берегу реки, появляются какие-то взрослые дяди-чужеземцы, подходят к ним, забирают мальчика и увозят с собой на корабле, а девочка с плачем бежит домой и остаётся при матери до достижения половой зрелости, тогда на Троицу или на Купала[2], приплывают заморские гости и девочка влюбляется в одного из пришельцев, он её лет и они очень подходят друг другу как брат и сестра. Они уединяются для секса, а после секса их тянет поговорить и в разговоре выясняется, что он и есть её брат, которого выкрали чужестранцы много лет назад. Поскольку эта баллада сформировалась под значительным влиянием христианской морали, то исходные мотивы были перелицованы, прежде всего в контексте запрета на купальские игрища и герои баллады получают негативные оценки автора и слушателей, более того, часто баллада (возможно под влиянием этнографов-романтиков) заканчивается смертью одного из героев или обоих. В одной из версий баллады герои не просто занялись сексом, а даже повенчались, в этом случае проклятие падает не только на них, но и на повенчавшего их священника: «Бодай попи пропали, що брата з сестрою звінчали».

Если неандерталец берёт себе в гарем кроманьонку, их ребёнок также обладает нечеловеческими, с точки зрения неандертальца, способностями, но при этом не умеет делать того, что умеют делать его сверстники. Однако, если такие мальчики смогут выжить в неандертальском гареме, то они остаются стерильными для своих неандертальских сестёр, что должно привести к вымиранию всей гаремной семьи, если только в ней не было других кроманьонок, при этом метисное поколение должно быть слабее чистокровного неандертальского. Насколько фактор метисации был значим в «битве за Европу» сказать сложно, но во всяком случае можно предположить, что именно отсюда происходят легенды о древних гигантах и об измельчании человеческого рода, встречающиеся в Европе и Средиземноморье.

Давайте теперь посмотрим как кроманьонцы взаимодействовали с неандертальцами на всей территории фронтира. Исконное население региона – неандертальцы, потом появляются пришлые кроманьонцы. Как выглядит проникновение кроманьонцев. Один из вариантов – война. Оба вида вышли в сражение стенку на стенку, побились, кроманьонцы захватили территорию и неандерталок[3]. Поскольку, как мы помним, неандерталки стерильны для кроманьонцев и обладают сверхчеловеческими способностями, то отсюда проистекают верования о том, что при переселении нельзя брать в жёны местных женщин, так мы помним, что Авраам, переселившись из Ура Халдейского в Ханаан, специально послал своего слугу Элиэзера на прародину за женой для своего сына Исаака. Во всяком случае эндогамность, как основной атрибут этноса находится в определённой связи с мотивом «чудесной жены». Могло быть и мирное проникновение. Приходят кроманьонцы, говорят: «Нас много, но у нас голодно, пустите нас жить на часть своей территории». И в этом случае и в случае войны у неандертальцев есть право на эти земли, поскольку они – исконное её население, они – первые люди здесь.

Похоже, что права на землю принадлежит не неандертальцам, а именно неандерталкам. В этом контексте большое значение играет как раз стерильность неандерталок, которые не могут выносить беременность от кроманьонца. Можно предполагать, что именно отсюда происходит представление о женщине, как носительнице плодородия и фертильности всей земли. В мифопоэтике фертильность женщины и священный брак героя, особого, исключительного мужчины с нею обеспечивает его право на землю. Так, в ирландских сагах Ньяль получает власть над своими братьями благодаря тому, что он был единственный, кто смог обнять и поцеловать уродливую ведьму, сторожившую колодец. Затем, когда неандертальцы вымирают, фронтир перестаёт быть фронтиром и кроманьонцы становятся единственными хозяевами этой земли. Когда приходят новые волны кроманьонцев они точно также вступают во взаимодействие с предшествующей и теперь бывшие новые люди становятся старыми и преемственность традиций и права на землю таким путём дожило и до этнографического времени.

Следующий важный момент: в мифах, в сказках и балладах рефреном повторяется, что герой / бог / богиня рыжеволосы или золотоволосы. К числу таких вторичных и уже собственно мифологических атрибутов божеств следует отнести нимбы над головами богов и святых, короны и венки из золотых цветов, как мифоритуальные имитации золотых волос и представления о том, что от некоторых избранных персонажей (например, от Моисея и Иисуса) исходил свет. Если мы говорим о неандертальских корнях сказочного героя, то мы должны предполагать и неандертальские корни рыжины. Мне встречались научные статьи двух типов: в одних говорилось о том, что рыжина у современного человека от неандертальцев, в других же доказывалось, что она – самостоятельная кроманьонская мутация, относящаяся примерно ко времени Юного Дриаса. По закону гомологических рядов у родственных видов аналогичные мутации могут быть самостоятельными, поэтому нет нужды в предположении, что кроманьонская рыжина наследуется от неандертальцев, более того, против такого наследства говорит и отсутствие рыжины у многих популяций, несущих в себе настоящие неандертальские гены. Нам достаточно и того, что среди неандертальцев встречались рыжие особи. Пришедшие на их земли брюнеты-кроманьонцы воспринимали их как чужеродный вид (диких людей), а позднее, когда неандертальцы уже вымрут, а из кроманьонской популяции вымоются и неандертальские рыжие гены, в мифопоэтике кроманьонцев неандертальцы останутся как золотоволосые боги, некогда жившие вместе с людьми, но потом ушедшие в леса / горы / на небо, потому что люди их обидели. Скорее всего, рыжина неандертальцев воспринималась как образ света и тепла, и как исключительная особенность внешности, которой нет у современников.

Та рыжина, которую мы видим у наших рыжих современников, появляется в мадленской культуре во время Юнного Дриаса (последнего ледникового максимума, ок. 12 тыс. лет назад), который привёл к значительным миграциям из Европы в Средиземноморье и Северную Африку: граветтская культура со Среднего Дуная дошла до Мальты, где была обнаружена характерная для граветта «палеолитическая венера», а мадленская из Франции, как минимум до Атласа, во всяком случае влияние мадленской палеолитической живописи отмечается и на юге Иберийского полуострове и в раннем периоде сахарской живописи. О том, что мадленцы или постмадленцы дошли до Сахары свидетельствует и то, что рыжина была и в самом Древнем Египте, где такие люди считались детьми Сета и у соседних с Египтом ливийских племён, рыжие есть и на сахарских фресках, рыжими, по сообщениям испанцев были и гуанчи, обитавшие на Канарских островах. К граветтскому наследию можно отнести и то обилие и разнообразие культовой практики, которое мы наблюдаем в неолитическое время в Западном и Восточном Средиземноморье. При этом Западное и Восточное Средиземноморье различаются по материалу исполнения: на Ближнем Востоке ведущий материал – необожжённая глина, в Африке и Западной Европе – камень. В Юном Дриасе, когда в Европе был ледниковый максимум, в Сахаре напротив наступает влажный период, она становится зелёной, здесь раздолье и можно прокормиться, поскольку много и травоядных животных и можно собирать злаки.

Мадлен — розовый ареал, эпиграветт — красный.

Давайте представим себе холодное и голодное время Юного Дриаса, той самой winter is here, растянувшейся на долгие годы. Это пик минусовых температур, длительные снегопады, дни и месяцы без солнечного света. Люди гибнут от голода и холода. И вот посреди этого рождается необычный рыжий ребёнок с солярными свойствами, а поскольку в мифопоэтике сохранилось представление о счастливых временах, когда рыжие духи и / или боги жили вместе с людьми, то такой рыжий ребёнок воспринимался как сын духов и то новое солнце, которое символизирует мечты о весне и тепле. Этот ребёнок должен восприниматься как божественное дитя и как спаситель. И тут нужно сказать, что рыжие люди действительно отличаются от обычных некими чудесными свойствами, впрочем свойствами объяснимыми вполне научно. У них действительно более высокий уровень счастья и эйфории, более высокая сексуальная активность и намного более низкий болевой порог. Носители этого гена возможно остались и в Западной Европе, но похоже что значительная часть мигрировала в Африку. Эта мутация оказывается востребованной и мифопоэтически и мифоритуально и биологически. В мифоритуальной практике от обожествления носителей этой мутации возникают образы спасителя и истинного короля и связанные с ними мифоритуальные запреты и табу (предусматривавшие в том числе и более удобную для человека с низким болевым порогом одежду). В биологическом плане эта мутация даёт большую сексуальную активность, а, значит, она способствует распространению гена в популяции с течением времени, а кроме того рыжие более сексуально привлекательны, поскольку у них уровень счастья у них выше, чем у брюнетов, что также способствует распространению этих генов. Отсюда и представления о том, что истинный король, как носитель идеи плодородия своей земли, должен быть сексуально активен, а, наоборот, импотенция служила основанием для реального или мифоритуального (как в Египте, во время праздника Сед) убийства такого короля и замены его следующим. Отсюда и частичный перенос идеи плодородия с женщины, обладающей правом на землю, на самого истинного короля.

По мере того как Сахара из влажной саванны стала возвращаться к своему пустынному состоянию, поскольку ледник стаял и поступление влаги прекратилось, народы из Сахары двинулись прочь: одни (хамиты) отошли к долинам Нила и Нигера, другие же (семиты) пересекли Красное море и пришли в Азию. Северная же волна миграций пришла в Западное Средиземноморье, оттуда – морским путём до Скандинавии на Севере и до Причерноморья и Леванта на востоке. С ними мигрировали и представления об истинном короле и избранном и истинном народе солнечных людей. К числу таких представлений относится и поверье о том, что настоящие грузины – рыжие, хотя мне лично ни один рыжий грузин не встречался.

Если мы посмотрим на античные статуи – боги и герои изображались рыжими, это иконографическое правило распространяется не только на огненных божеств, таких как Арес или Аполлон и их детей, но рыжими были и Афродита и Селена. На книжных миниатюрах Средневековья и на картинах Возрождения рыжина является атрибутом избранных героев, не только позитивных, но и негативных, причём иногда цвет их волос вариабелен, так если Ева изображается одна или в паре с Адамом, то она может быть изображена рыжей, а если же её рисуют в паре с Лилит, то она – брюнетка, для того чтобы противопоставить огненной Лилит. В эпоху Возрождения рыжина была признаком исключительности происхождения человека и все рыжие считались безупречно прекрасными, что в какой-то мере находит параллель и с длительной европейской модой на светлые парики различных фасонов. В викторианской Англии, насколько мы можем судить по «Союзу рыжих» Конан-Дойла, ещё могли верить и в то, что красноголовость может служить признаком исключительности и в то, что некий тайный союз может выплачивать самому-самому рыжему значительные деньги за его прекрасные волосы.

Из поколения в поколение в европейских популяциях процент рыжих людей всё возрастает, так ныне их очень много среди ирландцев, скандинавов, британцев, но истинный король всё не приходит и не приходит и при этом ни один из рыжих людей не может считаться на современном уровне сознания истинным королём, поскольку изменилось само отношение к человеку и власти. То, что в верхнем палеолите было уникальной мутацией, свойственной лишь единицам и приводило в религиозный экстаз, поскольку рыжина была зримым подтверждением того, что этот герой или человек божественного происхождения героя, став массовым явлением потеряло свой ореол чудесности. Сейчас же рыжина не вызывать религиозных и / или мистических чувств, как у наших палеолитических или неолитических предков, которые верили, что с рождением такого божественного ребёнка наступят времена благоденствия. Если при коронации Генриха IV Наваррского его современники верили в то, что он – истинный король, который может исцелять больных наложением рук, то кинжал Равальяка, продемонстрировал, что истинный король ничем не отличается от простых смертных. И если мы соберём тысячу рыжих людей, то ни один из них не сможет исцелить наложением рук ни одного больного проказой или золотухой. В наше время это уже снивелировано и прецедентами и изменениями в народном сознании. Эти мифы остаются мифами и не могут быть воплощены в реальности.

В силу того, что мы принадлежим к европейской культуре, нас в большей степени интересуют мотивы, содержащиеся в сказках европейских народов, однако в данном случае нам кажется полезным сравнить европейскую (королевскую) сказку с шаманскими сказками Северной Азии. В них обоих присутствует мотив удвоения миров, но многие акценты расставлены по-другому. Герой азиатской сказки также рождается чудесным образом, но для его зачатия используются иные артефакты. Иным является и финал сказки – в нём герой становится не царём и не вождём племени, а шаманом. Поскольку адресатом североазиатской сказки является именно будущий шаман, то вполне логично, что путь героя представляет собой путешествие в мир духов, с которыми он должен наладить контакт, часто такой контакт воспринимается как половая связь героя и шамана с женскими духами, обитающими в иномирье (штернберговский мотив «полового избранничества»). Половая связь с духами редко приводит к зачатию чудесного ребёнка, наоборот, духи используют половую связь шаманки с мужчинами, для того, чтобы родиться в человеческом теле. Часто герой / шаман находит в мире духов своих родственников, причём это не только реальные или вымышленные предки героя / шамана, но и вымышленные бестелесные духи, а сам он часто воспринимается как временное воплощение какого-то духа в человеческом теле. Рыжие / золотые волосы могут встречаться при описании духов иномирья, но не могут служить указывать на особенные черты героя или воплощения духов в человеческом теле (прежде всего из-за отсутствия такой мутации в генофонде североазиатских народов). В путешествии героя акцент переносится с поединка между героем и антагонистом на взаимоотношения со второстепенными персонажами, чьей поддержкой необходимо заручиться, а сам поединок может представлять собой состязание в каком-то умении, а не физическое единоборство.

Таким образом мы видим, что ко времени неандертальско-кроманьонского пограничья следует отнести мотивы удвоения миров, наличия родственников и половых партнёров в иномирье. В дальнейшем сказки развиваются самостоятельно: на Западе и в Евразии формируются два различных сказочных типа (королевский и шаманский), в каждом из них выделяются свои особые представления, формирование которых следует отнести к финальному палеолиту или более позднему времени, поскольку они не находят однозначных аналогий в другом типе сказки. Любая сказка направлена на выявление чудесных детей и актуализацию их способностей, европейская сказка группируется вокруг образов силы и власти, которые проявляются в частности, как харизма и половая сила, тогда как североазиатская в большей степени направлена на развитие субсенсорных способностей и коммуникации с иномирьем.

[1]) Эти представления попали в Северную Африку вместе с граветтскими и мадленскими переселенцами во время Юного Дриаса.
[2]) Отметим, что у восточных славян большее значение имел период летнего солнцестояния (Троица или Купала), а не полнолуние вблизи / после него (15-17 таммуза).
[3]) Вариант с победой неандертальцев тоже возможен, но он приводит к тому, что приходит следующая волна кроманьонцев и выносит неандертальцев, к тому же в следующих поколениях неандертальцы могут и «измельчать» под воздействием генов пришедших с кроманьонками. Впрочем, справедливости ради отметим, что следующая волна кроманьонцев может прийти и через тысячу лет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Это не спам.
сделано dimoning.ru